danuvius (danuvius) wrote,
danuvius
danuvius

Category:

Письмо Кузьмина о церковном уставе и о церковном пении (1900 год)

Оригинал взят у kraegranesie в Письмо Кузьмина о церковном уставе и о церковном пении (1900 год)
«Публикуемый документ — частное письмо, датируемое примерно 1900 г. (в оригинале дата не помечена). Его автор ― Михаил Алексеевич Кузмин (1872-1936), русский поэт, прозаик, переводчик; адресат ― Георгий Васильевич Чичерин (1872-1936), ближайший друг Кузмина с гимназических лет, впоследствии государственный деятель (в 1918-1930 гг. нарком иностранных дел), а также историк музыки, автор до сих пор сохраняющей ценность книги о Моцарте.»

ПИСЬМО М.А. КУЗМИНА ― Г.В. ЧИЧЕРИНУ.
1900 год

«… по поводу церковного пения не поленись прочитать эти листки, где я постараюсь выразить и запечатлеть давно бродившие мысли; … я не полемизирую с тобой…, а просто хочу немного разобраться в более общих вопросах. Прежде всего, надо установить: могут ли и должны ли церковный обряд и всё, что относится к внешнему благочинию и стройности (как, например, пение, иконопись, архитектура), оставаться неизменным (по крайней мере в существенном), как символ неизменности и вечности церкви, или же должны и могут видоизменяться и сообразовываться с духом времени, местных и даже личных мнений и капризов. Мне кажется, что [обряд] должен быть непоколебим, как это было до середины XVII века: хотя частные вопросы ― исправление невежественных обычаев, сомнительные случаи ― решались (например, Стоглавом), но в существе [обряд] оставался тем же, и эти исправления не возбуждали никакого волнения... И разорвав неприкосновенность обряда, впустив в церковную внешность всю мерзость и неприличность временных светских увлечений, настроений и фасончиков, говорят о церковности! Устав богослужения, постов, епитимий у нас есть, но службу совершают неизвестно по каким уставам, половину сокращают (будто вагнеровскую оперу, чтобы не наскучить слушателям, будто служба для развлечения публики; «для сокращения времени» ― тоже не оправдание: кому нет времени или устал, уйди с половины, с трети службы, да и знай, что отстоял половину, а то поболтают полчаса, да и думают, что всю всенощную отстояли)… Переводят слащавую дребедень Берсье и научную болтовню Фаррара или, что еще хуже, сами под них подражают, а никто не обучает правилам Святых апостолов, Святых отец, канонам церковным, как вести себя в церкви, как класть начал, как каноны на ночь читать, как поминовенье усопших душу спасает. Какая же стройность в церкви может быть? какая твердость? Или нашим младенцам сладкая кашица отцов иезуитов больше по желудку, чем постное масло? а желудки были крепкие, выносливые. <...>
Мне кажется, духовенство слишком боится упрёка в непросвещённости и семинарстве, и при том свыше стараются их тянуть, чтобы они были на высоте пробудившегося за последнее время религиозного стремления интеллигентов, и они пошли на компромиссы и уступки, тогда как должны были бы хотя в одиночестве, всеми брошенные, хранить устав, а не заигрывать со светскими дамами, не играть в «психологию» и просвещённость, а делать и требовать то, что предписано. А всякого исполнения канонов, всякого упоминания о посте, например, боятся как семинарства и невежества. Странные пастыри, ведомые стадом! Тогда нужно быть последовательным: почему, раз в церкви можно электричество, не сделать ламп вместо лампад и не ввести стеариновые свечи? почему не уничтожить ряс и длинных волос? ведь за границей же ходят наши попы в смокингах, подстриженные, с завитыми усами, как отец Протопопов, совсем русский вахмистр? Почему, раз возможно неисполнение одних статей, нельзя презреть и другие? кто судьи? или они выше апостолов? Впрочем, послухи из Киевского подворья ходят по Петербургу в пиджаках, шляпах, с папиросой в зубах ― отчего же и нет? ведь это деталь, условность, было бы сердце чисто!
И когда церковность преемственная, непоколебимая и развивающаяся осторожно только в своей сфере нарушена, возможен полный произвол, анархия, случайность. Может быть спор о том, церковно или нецерковно данное произведение, [могут быть] личные впечатления, настроения, вкусы. Мерило утрачено. Между тем, церковно то, что не отступает от точного и строгого исполнения уставов или преемственного предания. Всякая живопись, отступающая от подлинников, всякое партесное пение, всякие импровизации и экстазы в богослужении ― нецерковны и мерзки. Везде случайность: произведения могут быть и религиозны и даже православны, если художник таков, но это ― чистая случайность, и церковность, получаемая от случайного личного настроения данного художника, моды или поветрия, ― не есть церковность, и имея ложный вид таковой, хуже стократ прямой нелепости. И тут возможны вкусы: мне лично больше нравится теперешний стиль церквей, иногда, может быть, вычурный, но стремящийся к древнерусскому, чем уже совершенно нелепый стиль XVIII и XIX веков, например, все петербургские церкви ― полуказармы, полукостёлы; мне лично больше нравятся Васнецов и Нестеров, чем Брюллов с подражателями, Нефф и Маковский, [больше нравятся] Касталький и комп. Хотя все это одинаково нецерковно (я не говорю: «недуховно» или «неправославно») и чисто случайно, ничем не регулируемо, кроме течений и даже мод.
Церковное пение как непосредственная часть богослужения требует ещё большей осторожности, и вместе с тем здесь мы видим странное явление. Чисто внешний стиль, наносный с Запада, приставший к нам, как к корове седло, стал считаться «церковным» ― (какая насмешка: после демественного пения концерты Веделя ― церковны!), и то, что от него отступает, ― нецерковным. То, другое, действительно не церковно, но в совершенно в равной мере, как и екатерининский стиль. И как могла в XVIII веке начаться какая-либо церковность? Странно слышать! Я не говорю о музыкальных достоинствах: было бы смешно сравнивать Кастальского или Чайковского (в духовных вещах) с Бортнянским, ― не говорю о духовности, даже о чувстве православия, часто очень сильном в Бортнянском. Не о чувстве речь, а о стиле. А итальянско-классический, жеманный стиль XVIII века так же мало церковен, как церкви Александро-Невской лавры в виде костёлов с картинами Брюллова и Ван-Дика (кажется). Этот стиль прямо противен и нелеп. И эти заливающиеся тенора, и рявкающие басы, и умилительные трио (откуда они их взяли?!), и уменьшенные септаккорды, и фуги, и коды, как в ариях «Фигаро», и неразбериха слов ― это идеал церковности? Хороша церковность! Это ― смирение? Истинно, себе славу поют, а не Богу. Всякое красование голосами так же противно, как и чесание пяток нынешними слагателями на архаических и прочих подкладках. Кастальский и компания хотя тем хороши, что пошатнули непогрешимость так называемого «церковного» стиля. Господи, как у людей язык поворачивается сладчайшую Херувимскую, плясовые концерты, патетический «Чертог Твой» ― называть церковными, богослужебными! Какое извращение понятий и слов! Впрочем, 200 лет порчи вкуса и старательного отлучения от православия бесследно не пропали, и эта мерзость отчасти привилась, хотя всё-таки «шедевры», как концерт Дегтярева (кажется его) «На реках Вавилонских», где басы выпаливают «воспойте», а дисканты и альты воркуют терциями, ― возбуждают смех даже у простого народа…
Нужно было бы: 1) в архитектуре ограничиться повторением старинных храмов или комбинированием их частей; 2) в живописи издаваемые подлинники не хранить для любителей, а раздавать по иконописным мастерским, которые теперь [делают] Бог знает что; 3) в музыке вернуться к пению в унисон старинных напевов. Всё это, конечно, невозможно, зло едва ли поправимо и церковность едва ли не навсегда утрачена. Теперь в музыке я всего более люблю обиход в простейшем, не обращающем на себя внимание переложении: мелодию всё-таки слышишь, а аккорды не лезут вон, так как ординарны. Гармонизировать иначе, чем аккордами (по возможности без диссонансов и модуляций), едва ли возможно, потому что иначе образуются проходящие ноты, влекущие за собою диссонансы (притом случайные), или контрапункт, что еще менее терпимо, чем дубоватые, ординарные, но простые и не привлекающие внимания созвучия. Право, мне кажется, это лучше всего. <...>
… Потому же главным образом, я думаю, невозможен возврат к [истинному] церковному пению, что таковое сделалось отличительным для раскола. Церковь не может признать ошибки Никона и затворить дверь, столь легкомысленно отворенную, хотя бы в нее входило зловоние, ― она должна быть права. Так что церковность погибнет. Теперь вопрос о большей или меньшей напряженности того матерьяла, что приносится извне. И мерила твердо установленного, вроде устава или преемственного предания, нет: только чувство пригодности для богослужения и православия, что далеко не то же, что общее чувство православия. Таким образом, прекраснейшие и наиправославнейшие архиереи могут любить и находить приличным «Отче наш» ― «птичка», «с принципалом», «с выходкой» и т.п. И тут возможен вкус и спор, чего не может быть при следовании уставу и обычаю. И раз допущено одно, допустимо всё, оторвавшись от почвы. Это отлично понимает духовная цензура, пропуская всё; так как видя, что дозволяется к богослужебному исполнению, недоумевает, чего же тогда нельзя делать. Так что всё, что я скажу, будет мое личное мнение, до меня одного касающееся, о всех тех нецерковных вещах, которые начинаются с введения партеса.»


Опубликовано полностью: Рахманова М.П. О церковном уставе и церковном пении // Старообрядчество: история, традиции, современность. Вып. 7. С. 33-45.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment